Табачок который хорошо был знаком василию теркину букв 5

Табачок, который хорошо был знаком Василию Тёркину. 5 букв, сканворд

Табачок, который хорошо был знаком Василию Теркину Ответы на кроссворды и сканворды 5 букв. Ответ на вопрос Поле чудес: «Табачок, который хорошо был знаком Василию Тёркину.». Табачок, который хорошо был знаком Василию Теркину. Ответ из архива сканвордов. М - первая буква; А - вторая буква; Х - третья буква; Р - четвёртая буква; А - пятая буква. Всего в ответе на сканворд 5 букв. Табак в самокрутке.

Но главная страсть Филиппа Ивановича —этого оннескрывает—рыболовство. В семье так и думали, что останусь колобком, аршин с шапкой В. За Волгой земли для нас не. Усадист дед, широк в плечах Но ростом не взял: То вот такой жердяй, то совсем такесенький —аршин с шапкой И. Митяй в эти годысам был аршин сшапкой, нобезропотнопринял на себя заботу о несмышлёныше Т.

О тягостной, гнетущей обстановке. У вас тут атмосфера низкого давления и какая-то В Малом театре вокруг Александра Павловича сгущалась атмосфера. Враги подтачивали силы и здоровье Ленского В. Звонарёвединственный человек, которомуона всёпрощает. Выражениедосады, огорчения, удивления и. Но вот камень, к примеру, пошёл —ни ломом, ни киркой не возьмёшь.

Одолеешь —и таким умным себе покажешься Это хорошо понимала Анна Семёновна, а потому перво-наперво без всяких аханек и охонек посадила сына на руки Александру Васильевичу и стала накрывать на стол В. Радость и боль.

Висящие бахромой лоскутья, нитки по краям старой, изношенной одежды (разговорное)

Проявлять радость, восхищение, удивление и. Она как глянула, так и похолодела: Все кинулись к нему, принялись ахать и охать, а она подальше отступила: Беспокоиться, заботиться о ком-либо. Надродными дочерьми так не ахала да не охала Л.

День её до того напичкан всякими занятиями, ахами да охами, что ей и опомниться некогда Тургенев. Группа тронулась с места, нотут жезамерла, остановилась,раздались ахи да охи Навстречу людям шёл маленький зубрёнок, моргая глазками.

Луков поддавал пару —по-своему, чтобы глаза вонповылезли, хлесталсянаверху, оралпредсмертным голосом: Лихом не поминайте, детушки Ю. Не очень, не особенно хо- роший ая. Чтоусловия не ахти, Алик понял лишь только переступил порог своего нового жилища. Три АХТИ 16 года. Схлебом в армии было не ахти как JL Раковский.

Этобудет не ахти какая грубая ошибка А. Хрусталёв блуждал в торосах ещё часа три ивышел-такинаберег Здорово, конечно, что совсем не утащило в море, но и наземле пока ничего не сулило М. Товарищи называли их двумяАяксами, так как они никуда не появлялись друг без друга Куприн.

Ая-то считал его стеною, кремнем! Персонаж русских народных сказок — злая старуха, колдунья. Понятно, почемуу бабы-яги нос в потолок, в избушке выпрямиться. Белый мох в сосновом бору называется ягель, а бор сосновый —яг. Стоило ему чуть голос возвысить, как Дуська выскакивала на крыльцо, голося: Грубый, вульгарный, крикливый человек. Добрели мы так до Украй- ны. Много веков назад в бескрайних степяхмежду Волгой иДоном жили кипчаки. Из дикого камня тесали умерших вождей и родственников.

Ставили их на могилах воинов, знатньк людей лицом на Восток. На Руси такие изваяния называли каменными бабами, хотя изображали они воинов Ю. Человеческая фигура, слепленная из снега; снеговик. На улицах деревеньмальчишки лепили снежных баб, играли в снежки, строили горы и крепости Перегудов. Вера Ивановназасмеялась и, хлопнув в ладоши, крикнула: Дети лепят из снега. Кому-либо всё легко удаётся. Прочь, долой; к чёрту.

Ну, хочешь, я заброшу еёк чёртовой бабушке? Две зимы и три лета. Литературные и житейские воспоминания. Вот и всё кончено. Отлупить его, и кончен бал П.

Бабушка характерна, а он балалайка бесструнная —никакого толку и нежди отних А. Правда —хорошо, а счастье. Кто- либо находится в состоянии опьянения. Слева от портрета хозяина, на той же стене Длинное, как у лошади, лицо, расплывчатые, белёсые, елепрописанныеглаза —умелпригвоздитьстарик С. Дневник провинциала в Петербурге. Толковый словарь живого великорусского языка. Очень много, немало чего-либо. Этак-то можно и вправду вродную деревню вскорости заявиться.

И к Нюре сватов заслать М. Я не милостыни прошу, атого, чтопринадлежитневам Лето на веранде поспит —не велик барин. Сиднем сидит, в небе чтой-то высматривает Л. Мы вчера просто с ума сходили Пришли из лесу, а тебя нигде нету Раз-то и сами сготовите да уберётесь Ф. Жеманная девушка с мещанским кругозором, не приспособленная к жизни. Такого ещёне бывало в его многолетней практике!. К тому жеречь идёт не окисейной барышне.

И ничего —стали летать, как и до того летали. Наши удары по врагу стали ещё весомей И. Дни и ночи войны. Выражение изумления, испуга и. В эти две недели высечена унтер-офицерская жена! В два прыжка я на крыльце, распахиваю дверь в куть. Батюшки светы, что тут делается! Народу полна изба В. Да вот постойте, я сейчас Думал, лупить возьмётся, хотел дёрнуть от него, но куда там!

Тоже, что б а- т ю ш к и светы! Ну, незря говорят в селе, чтоя фартовый, что колдую! Только вот закинул животник, и готово дело —таймень попался В. Охранник даже не взглянул на пропуск, а взмахнулруками, будто крыльями: От волков, что ли?

Дочка бац ему порогам: А стихи эти печальные написал Александр Сергеевич Пушкин! Это-то хотя бы надо помнить! Вещь на вещь, без убытков и прибыли менять, обменивать.

Он, супостат, в великие убытки меня ввёл, ей-бо, право. Ведь я, господа хорошие, товаров сюда понавёз, с бухарцами да с ордой на Меновом дворе менку ладил устроить, баш на баш, как говорится.

Сиденью здешнему конца-краю не предвидится Шишков. Давай баш на баш —твой хлеб, моя литра молока Л. Равное на равное, ровно столько же брать, получать. Это будет баш на баш В. Грудь в грудь, пуля в пулю, баш на баш сошлись! Куда гонишь —ночь что ли! Лошади уже привязались к своим новымхозяевам. Стой, стой, дурья башка, успеешь! Атаман взялся за лезвие ирукоятью протянул меч Копыльцу: Мать думает о сыне: Пёс их дерёт с Петькой да с этимАлексеем Анос- то задрала, форсу-то сколько было Погрузился, оттолкнулся И пошел.

Приготовился, пригнулся Третий следом за вторым. Как плоты, пошли понтоны, Громыхнул один, другой Басовым, железным тоном, Точно крыша под ногой. И плывут бойцы куда-то, Притаив штыки в тени. И совсем свои ребята Сразу - будто не они, Сразу будто не похожи На своих, на тех ребят: Как-то все дружней и строже, Как-то все тебе дороже И родней, чем час.

Поглядеть - и впрямь - ребята! Как, по правде, желторот, Холостой ли он, женатый, Этот стриженый народ. Но уже идут ребята, На войне живут бойцы, Как когда-нибудь в двадцатом Их товарищи - отцы. Тем путем идут суровым, Что и двести лет назад Проходил с ружьем кремневым Русский труженик-солдат.

Мимо их висков вихрастых, Возле их мальчишьих глаз Смерть в бою свистела часто И минет ли в этот раз? Налегли, гребут, потея, Управляются с шестом. А вода ревет правее - Под подорванным мостом. Вот уже на середине Их относит и кружит А вода ревет в теснине, Жухлый лед в куски крошит, Меж погнутых балок фермы Бьется в пене и в пыли А уж первый взвод, наверно, Достает шестом земли.

Позади шумит протока, И кругом - чужая ночь. И уже он так далеко, Что ни крикнуть, ни помочь. И чернеет там зубчатый, За холодною чертой, Неподступный, непочатый Лес над черною водой. Берег правый, как стена Этой ночи след кровавый В море вынесла волна.

И столбом поставил воду Вдруг снаряд. Понтоны - в ряд. Густо было там народу - Наших стриженых ребят И увиделось впервые, Не забудется оно: Люди теплые, живые Шли на дно, на дно, на дно Под огнем неразбериха - Где свои, где кто, где связь? Только вскоре стало тихо, - Переправа сорвалась. И покамест неизвестно, Кто там робкий, кто герой, Кто там парень расчудесный, А наверно, был.

Но вцепился в берег правый, Там остался первый взвод. И о нем молчат ребята В боевом родном кругу, Словно чем-то виноваты, Кто на левом берегу. Не видать конца ночлегу. За ночь грудою взялась Пополам со льдом и снегом Перемешанная грязь. И усталая с похода, Что б там ни было, - жива, Дремлет, скорчившись, пехота, Сунув руки в рукава. Дремлет, скорчившись, пехота, И в лесу, в ночи глухой Сапогами пахнет, потом, Мерзлой хвоей и махрой. Чутко дышит берег этот Вместе с теми, что на том Под обрывом ждут рассвета, Греют землю животом,- Ждут рассвета, ждут подмоги, Духом падать не хотят.

Ночь проходит, нет дороги Ни вперед и ни назад А быть может, там с полночи Порошит снежок им в очи, И уже давно Он не тает в их глазницах И пыльцой лежит на лицах - Мертвым все равно. Стужи, холода не слышат, Смерть за смертью не страшна, Хоть еще паек им пишет Первой роты старшина. Старшина паек им пишет, А по почте полевой Не быстрей идут, не тише Письма старые домой, Что еще ребята сами На привале при огне Где-нибудь в лесу писали Друг у друга на спине Свое сказали И уже навек правы.

И тверда, как камень, груда, Где застыли их следы Может - так, а может - чудо? Хоть бы знак какой оттуда, И беда б за полбеды.

Долги ночи, жестки зори В ноябре - к зиме седой. Два бойца сидят в дозоре Над холодною водой. То ли снится, то ли мнится, Показалось что невесть, То ли иней на ресницах, То ли вправду что-то есть? Видят - маленькая точка Показалась вдалеке: То ли чурка, то ли бочка Проплывает по реке?

И сказал один боец: Оба здорово продрогли, Как бы ни было, - впервой. Подошел сержант с биноклем. Не к нам ли в тыл? А может, это Теркин? Гладкий, голый, как из бани, Встал, шатаясь тяжело. Ни зубами, ни губами Не работает - свело. Подхватили, обвязали, Дали валенки с ноги. Пригрозили, приказали - Можешь, нет ли, а беги. Под горой, в штабной избушке, Парня тотчас на кровать Положили для просушки, Стали спиртом растирать.

Вдруг он молвит, как во сне: Дали стопку - начал жить, Приподнялся на кровати: Взвод на правом берегу Жив-здоров назло врагу! Лейтенант всего лишь просит Огоньку туда подбросить. А уж следом за огнем Встанем, ноги разомнем. Что там есть, перекалечим, Переправу обеспечим Доложил по форме, словно Тотчас плыть ему.

И с улыбкою неробкой Говорит тогда боец: Посмотрел полковник строго, Покосился на бойца. Пушки бьют в кромешной мгле. Бой идет святой и правый. Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле. За время, за век огромный, Что выпал и мне с тобой, За все, что люблю и помню, За радость мою и боль.

За горечь мою и муку, Что не миновал в пути. За добрую науку, С которой вперед идти.

  • Кроссворд под водочку
  • Табачок василия теркина, cлова из 5 букв
  • Табачок Василия Теркина - слово из 5 букв

За то, что бессменно, верно Тебе служить хочу, И труд мне любой безмерный Еще как раз по плечу. И дерзкий порыв по нраву, И сил не занимать, И свято на подвиг право Во имя твое, во славу И счастье, Отчизна-мать!

Не один вошел - со взводом, Не по улице прямой - Под огнем, по огородам Добирается домой Кто подумал бы когда-то, Что достанется бойцу С заряженною гранатой К своему ползти крыльцу? А мечтал он, может статься, Подойти путем другим, У окошка постучаться Жданным гостем, дорогим.

На крылечке том с усмешкой Притаиться, замереть. Вот жена впотьмах от спешки Дверь не может отпереть. Видно знает, знает, знает, Кто тут ждет за косяком И к губам, сухим с мороза, Губы теплые прильнут. Нет, не так тебе, родимый, Заявиться довелось.

Повернулись по-иному Все надежды, все дела. На войну ушел из дому, А война и в дом пришла. Смерть свистит над головами, Снег снарядами изрыт. И жена в холодной яме Где-нибудь с детьми сидит.

И твоя родная хата, Где ты жил не первый год, Под огнем из автоматов В борозденках держит взвод.

Неотечественная война 1812 года

Это я здесь виноватый, Хата все-таки. А поэтому, ребята, - Говорит он, - дайте я И к своей избе хозяин, По-хозяйски строг, суров, За сугробом подползает Вдоль плетня и клетки дров. И лежат, следят ребята: Вот он снег отгреб рукой, Вот привстал.

В окно - граната, И гремит разрыв глухой И неспешно, деловито Встал хозяин, вытер пот Сизый дым в окне разбитом, И свободен путь. Затянул ремень потуже, Отряхнулся над стеной, Заглянул в окно снаружи - И к своим: А когда селенье взяли, К командиру поскорей: Теперь нельзя ли Повидать жену, детей?.

Лейтенант, его ровесник, Воду пьет из котелка. Он отставал, он кровь терял, Он пулю нес в груди И всю дорогу повторял: Наверно, если б ранен был И шел в степи чужой, Я точно так бы говорил И не кривил душой. А если б он тащил меня, Товарища-бойца, Он точно так же, как и я, Тащил бы до конца Мы шли кустами, шли стерней: В канавке где-нибудь Ловили воду пятерней, Чтоб горло обмануть, О пище что же говорить, - Не главная беда.

Но как хотелось нам курить! Курить - вот это да Где разживалися огнем, Мы лист ольховый жгли, Как в детстве, где-нибудь в ночном, Когда коней пасли Быть может, кто-нибудь иной Расскажет лучше нас, Как горько по земле родной Идти, в ночи таясь. Как трудно дух бойца беречь, Чуть что скрываясь в тень. Чужую, вражью слышать речь Близ русских деревень. Как зябко спать в сырой копне В осенний холод, в дождь, Спиной к спине - и все ж во сне Дрожать.

И каждый шорох, каждый хруст Тревожит твой привал Да, я запомнил каждый куст, Что нам приют давал. Запомнил каждое крыльцо, Куда пришлось ступать, Запомнил женщин всех в лицо, Как собственную мать.

Они делили с нами хлеб - Пшеничный ли, ржаной, - Они нас выводили в степь Тропинкой потайной. Им наша боль была больна, - Своя беда не в счет. Их было много, но одна О ней и речь идет.

Пойдешь да сляжешь на беду В пути перед зимой. У нас тут глушь, В тени мой бабий двор. Случись что, немцы, - муж и муж, И весь тут разговор. И хлеба в нынешнем году Мне не поесть самой, И сала хватит. Гремя, на стол сковороду Подвинула с золой. Она взглянула на него: На подоконник локотком Так горько опершись, Она сидела босиком На лавке.

Переступили мы порог, Но не забыть уж мне Ни тех босых сиротских ног, Ни локтя на окне. Нет, не казалася дурней От слез ее краса, Лишь губы детские полней Да искристей. Да горячее кровь лица, Закрытого рукой. А как легко сходить с крыльца, Пусть скажет кто другой Обоих жалко было мне, Но чем тут пособить? Хотела в собственной избе Ее к рукам прибрать, Обмыть, одеть и при себе Держать - не потерять, И чуять рядом по ночам, - Такую вел я речь.

Он молчал, Не поднимая плеч Бывают всякие дела, - Ну, что ж, в конце концов Ведь нас не женщина ждала, Ждал фронт своих бойцов. Мы пробирались по кустам, Брели, ползли кой-как. И снег нас в поле не застал, И не заметил враг. И рану тяжкую в груди Осилил спутник. И все, что было позади, Занесено зимой. И вот теперь, по всем местам Печального пути, В обратный путь досталось нам С дивизией идти.

Что ж, сердце, вволю постучи, - Настал и наш черед. Повозки, пушки, тягачи И танки - все вперед! Вперед - погода хороша, Какая б ни была! Вперед - дождалася душа Того, чего ждала! Вперед дорога - не назад, Вперед - веселый труд; Вперед - и плечи не болят, И сапоги не трут. И люди, - каждый молодцом, - Горят: Нет, ты назад пройди бойцом, Вперед пойдет любой.

Кто рядом - всяк Приятель и родня. Эй ты, земляк, тащи табак! Свояк, земляк, дружок, браток, И все добры, дружны. Но с кем шагал ты на восток, То друг иной цены И хоть оставила война Следы свои на всем, И хоть земля оголена, Искажена огнем, - Но все ж знакомые места, Как будто край родной. Я промолчал, и он умолк, Прервался разговор. А я б и сам добавить мог, Сказать: Где хата наша и крыльцо С ведерком на скамье?

И мокрое от слез лицо, Что снилося и мне?. Дымком несет в рядах колонн От кухни полевой. И вот деревня с двух сторон Дороги боевой. Неполный ряд домов-калек, Покинутых с зимы. И там на ужин и ночлег Расположились. И два бойца вокруг глядят, Деревню узнают, Где много дней тому назад Нашли они приют. Где печь для них, как для родных, Топили в ночь тайком.

Где, уважая отдых их, Ходили босиком. Где ждали их потом с мольбой И мукой день за днем И печь с обрушенной трубой Теперь на месте. Да сорванная, в стороне, Часть крыши.

Да черная вода на дне Оплывших круглых ям. Это было здесь жилье, Людской отрадный дом. И здесь мы видели ее, Ту, что осталась в. И проводила, от лица Не отнимая рук, Тебя, защитника, бойца. Пусть в сердце боль тебе, как нож, По рукоять войдет. И ты пойдешь Еще быстрей. Вперед, за каждый дом родной, За каждый добрый взгляд, Что повстречался нам с тобой, Когда мы шли. И за кусок, и за глоток, Что женщина дала, И за любовь ее, браток, Хоть без поры.

Вперед - за час прощальный тот, За память встречи той Он плакал горестно, солдат, О девушке своей, Ни муж, ни брат, ни кум, ни сват И не любовник. И я тогда подумал: Ведь потому лишь сам держусь, Что плакать мне. А если б я, - случись так вдруг, - Не удержался здесь, То удержался б он, мой друг, На то и дружба есть И, постояв еще вдвоем, Два друга, два бойца, Мы с ним пошли. И мы идем На Запад. Сидит без ремня, без пилотки, Орудует в поте лица. В коленях - сапог на колодке, Другой - на ноге у бойца.

И нянчит и лечит сапожник Сапог, что заляпан такой Немыслимой грязью дорожной, Окопной, болотной, лесной, - Не взять его, кажется, в руки, А доктору все нипочем, Катает согласно науке Да двигает лихо плечом. Да щурится важно и хмуро, Как знающий цену. И с лихостью важной окурок Висит у него на губе.

Все точно, движенья по счету, Удар - где такой, где сякой. И смотрит боец за работой С одною разутой ногой. Он хочет, чтоб было получше Сработано, чтоб в аккурат. И скоро сапог он получит, И топай обратно, солдат. Кто знает, - казенной подковки, Подбитой по форме под низ, Достанет ему до Сычевки, А может, до старых границ.

И может быть, думою сходной Он занят, а может - и. И пахнет от кухни походной, Как в мирное время, обед. И в сторону гулкой, недальней Пальбы - перелет, недолет - Неспешно и как бы похвально Кивает сапожник: Налево война и направо, Война поперек всей державы, Давно не в новинку. У Волги, у рек и речушек, У горных приморских дорог, У северных хвойных опушек Теснится колесами пушек, Мильонами грязных сапог.

Наломано столько железа, Напорчено столько земли И столько повалено леса, Как будто столетья прошли. А сколько разрушено крова, Погублено жизни самой. Иной - и живой и здоровый - Куда он вернется домой, Найдет ли окошко родное, Куда постучаться в ночи? Все - прахом, все - пеплом-золою, Сынишка сидит сиротою С немецкой гармошкой губною На чьей-то холодной печи. Поник журавель у колодца, И некому воду носить. И что еще встретить придется - Само не пройдет, не сотрется, - За все это надо спросить Беседа идет, не беседа, Стоят они, курят вдвоем.

Не хватит - еще подобьем. Что будет - то. Родные великие люди, Россия, родимая мать. Горбушка хлеба, две картошки - Всему суровый вес и счет.

И, как большой, с ладони крошки С великой бережностью - в рот. Стремглав попутные машины Проносят пыльные борта. Однако в эту безрадостную для экипажа минуту нашелся Ефим Егорович, неожиданно ободривший нас: Жора, набери в лесу снежку почище. Вот тебе ведро для воды. Через несколько минут уже весело пылал костер, над которым замковый начал растапливать в ведерке снег, одновременно выслушивая наставления Ефима Егоровича по части приготовления кулеша: Нитки и бумажки я повыбирал, но за махорку не ручаюсь.

Когда будете засыпать в котел, хорошенько свети переноской, чтоб иголка какая, упаси бог, не попала. Гайка-то или болтик без всякого вреда проскочат. Дай развариться хорошенько на малом огне, потому как в куче и перловки малость. Так моя старуха мать хлеб колхозный величает, когда боженьке молится. А есть у меня одна вещь. Буханку за них даже скаредник отвалит не торгуясь.

Разрешите идти, товарищ лейтенант? Вот почерневшую от копоти нержавеющую коробку из-под сухарей, в которой фыркает кулеш, сняли с огня и поставили на пустой ящик остывать, а минут пять спустя из темноты шагнул на свет слегка запыхавшийся Орехов с кирпичом черного хлеба под мышкой. К сожалению, посудина быстро показала дно. Отмытые ложки спрятаны, свернуты цигарки. После долгой возни на холоде от горячей пищи так и клонит в сон. Кроме Георгия Сехина, которому дежурить на машине первому он сумеет, если потребуется, и прогреть дизельостальные вслед за командиром бредут к землянке и тотчас забираются на нары.

Конечно, если при этом слиты вода и масло из системы. Поспать прошлой ночью нам не удалось. Около 22 часов нас растолкал, едва мы смежили веки, офицер из штаба учебного полка и передал командиру приказ о марше на погрузку.

К этому мы готовы были давно, так что ни капли не удивились. Тот даже не проснулся от короткой возни и нескольких возгласов, вызванных нашим уходом. Примерно через час мы уже топтались, согревая ноги, около своей самоходки на хорошо знакомой мне погрузочной платформе станции Пушкино. Погрузка не заняла бы много времени: Но перед нами грузилась еще какая-то часть, а потом не сразу подали железнодорожные платформы. В середине ночи привезли нам из го учебного полка десятисуточный сухпаек на дорожку, и мы, не отрываясь отдела, со смаком захрустели отлично просушенными ржаными сухарями.

Дверца его кабины распахивается, и незнакомый интендант торопливо спрашивает у нас, где находится машина младшего лейтенанта Баландина. Тот выглянул из своего люка: Не моргнув усом, наш командир машины поставил свои размашистые подписи в обеих ведомостях. Очкастый интендант кивнул солдату, сидевшему в кузове, и прямо к нашим ногам, словно по мановению волшебной палочки, упали большие бумажные пакеты с сухим пайком, а сверху их накрыли два связанных вместе новых белых полушубка.

Николай с чувством пожал руку расторопному хозяйственнику, и грузовик медленно двинулся вдоль эшелона, а мы еще некоторое время оторопело разглядывали неожиданный подарок. Затем по команде Николая все было незамедлительно упрятано внутрь машины. Наш младший приложил палец к губам: Считайте это наградой за наши последние мытарства, особенно за три дня, прожитые впроголодь. И вообще… запас карман не рвет. Очевидно, центр формирования тяжелых полков со своей стороны тоже снабдил нас на дорогу, не подозревая о том, что это уже сделано учебным полком.

Мы с воодушевлением перетащили аккумуляторы в вагон-аккумуляторную и заняли наконец в своей теплушке нижние нары, оставленные нам, как опоздавшим. Ему наплевать на то, что станет с машиной в дальнейшем и годна ли она для боя. А что касается людей… 12 января Целые сутки выбираемся из-под Москвы.

Катаясь возле столицы, видели салют над городом. От пассажиров на остановке электрички узнали рации на наших машинах временно без питаниячто салютовали в честь освободителей города Сарны. Это на севере Украины.

А в Белоруссии, на Мозырьском направлении, совершен прорыв немецкой обороны в 30 километров по фронту и на 15 километров в глубину.

На какой-то подмосковной станции, прогуливаясь вдоль эшелона, заметил на откинутых низких бортах платформ с нашими машинами надписи мелом: Немедленно сообщаю новость товарищам по теплушке. Вечером экипажно слегка отметили отъезд на фронт. Двойной десятисуточный легко обеспечит нас на полмесяца, и поэтому дальняя дорога не страшит.

Да еще в резерве пара новых полушубков. Ребятам их носить нельзя хотя мерзнуть наряду с офицерами можно: Потекла обычная эшелонная жизнь: По ночам зверски кашляю, мешая спать всей теплушке. Сегодня наши войска штурмом взяли Мозырь и Калинковичи. Зияющие остовы зданий без крыш и перекрытий.

На месте сгоревших деревянных домишек уныло торчат ряды почерневших печных труб. Изрытая бомбами и снарядами земля, редкие искалеченные деревья без верхушек. И такая безотрадная картина повсюду, куда бы ты ни подался из Москвы, за исключением востока. Не раз случалось нам видеть эти страшные следы зверей двуногих.

Мы ведь не отдельный воинский эшелон, а маршевая рота, которая тащится на перекладных. Со станции Тихонова Пустынь отправил письмо маме.

Ползем по восточной окраине моей области. Давно не мылись в бане. Снова одолевают вши и дорожная скука. Ленинградский фронт нанес хороший удар: На протяжении всего пути следы ожесточенных боев. И чем ближе к Брянску, тем заметнее. До Брянска сегодня нас так и не довезли.

Табачок Василия Теркина - слово из 5 букв в ответах на сканворды, кроссворды

Кругом леса, леса и болота. Вдоль опушек, близко подступающих к линии железной дороги, в два-три ряда натянута колючка. Крепко, видать, допекали здесь фрицев наши партизаны. Легенды о подвигах народных мстителей ходят с первых месяцев этой войны. А сколько еще станет известно, я не сомневаюсь, об этом обширном и славном партизанском крае. Да только ли о нем? Завтра дежурю по эшелону. Жуткие развалины, при виде которых тебя охватывает невыразимая тоска, а в груди твоей начинает шевелиться тяжелая ненависть к захватчикам… Вечером были уже в Навле.

Днем сварили обильный обед и пригласили всех ребят из второй теплушки, чтобы по-танкистски отметить наше знакомство. А среди ночи ветром порвало старый брезент, которым укрыта моя машина, и так как все уже крепко заснули, то пришлось зашивать его в одиночку и на ходу, чтобы совсем не унесло.

Продукты на пристанционных толкучках дешевеют. Поэтому, когда они особенно начинают досаждать, прожариваем около раскаленной буржуйки нижнюю и прочую одежду. Выворачивая нижнюю рубаху над печуркой, впервые увидел спаренных паразитов. Коротаем время за разговорами. В году двадцатидвухлетний Ефим проходил срочную службу в Белорусском особом военном округе, в конном гаубичном дивизионе, всего в нескольких километрах от новой государственной границы.

Его часть стояла там после окончания похода Красной Армии в Западную Белоруссию с сентября года. Но особенно горько доставалось белорусам. Одна женщина рассказала бойцам Ефимова расчета, как пан староста, получив известие о предстоящем визите в их деревню какого-нибудь пана офицера или пана чиновника, приказывал жителям чисто-начисто выскрести и подмести улицы, по которым, возможно, соизволит прогуляться приезжий пан надпоручник.

Ослушание и недоимки никогда не оставались безнаказанными. Для вразумления холопов пускались в ход даже плети. Тут у рассказчика от волнения увлажнились глаза, и он хлопотливо нагнулся к печурке подкинуть дров.

И жалко было очень нашим бойцам тех несчастных людей. На что уж в смоленской, скажем, деревне в неурожай лихо бывало: И запуганы так, что глаза поначалу поднять боялись: Новая жизнь начинала свое победное шествие по Западной Белоруссии, которая была насильственно отторгнута белополяками в трудный для юной Советской страны год и девятнадцать почти лет томилась в панской неволе. Ефим Егорыч женился рано, еще до призыва в армию. Как старослужащий, он уже пользовался отпусками, а в м, перед войной, получил даже внеочередной краткосрочный отпуск по случаю рождения ребенка-первенца.

Счастливый отец ревностно справил самые неотложные дела по хозяйству, осторожно поласкал жену, недавно вернувшуюся из сельской больницы, неумело подержал в крепких крестьянских руках свою крохотную дочку, попрощался с родными и односельчанами и возвратился в часть. А 22 июня, на рассвете, артдивизион был поднят в ружье и получил боевой приказ. При вскрытии склада боеприпасов было установлено, что в нем хранились снаряды другого калибра. Таким образом, боезапас каждой гаубицы составили снаряды, которые находились в зарядном ящике при орудии.

Дивизия, в состав которой входил артдивизион Орехова, с непрерывными боями, отбиваясь от наседающего противника и неся большие потери, сумела пройти всю Белоруссию, но в конце концов попала в окружение у западной окраины Смоленщины.

Командование решило навязать противнику ночной бой и прорвать вражеское кольцо. В случае успеха предполагалось отходить дальше на восток рассредоточившись, мелкими подразделениями, применяясь к местности, по возможности используя лесные массивы. На каждую уцелевшую во время отступления гаубицу оставалось по одному-два снаряда, которые берегли как зеницу ока на самый крайний случай.

И вот он наступил. С помощью этих последних снарядов была проведена артподготовка, не нанесшая противнику никакого урона, но зато она послужила хорошим сигналом к началу прорыва. Все сперва шло как будто нормально. Но все попытки расширить прорыв ни к чему не привели.

И тянулись вперемешку солдаты, шатающиеся кони в орудийных упряжках, едущие на честном слове грузовики, набитые ранеными до предела. Раненых было очень. Их везли и на подводах, и на лафетах. Те, что могли еще держаться на ногах, брели сами, опираясь на винтовку или на товарища или цепляясь за борт и задки телег, за стволы пушек. Ночи в первой половине июля недолги, поэтому вконец измотанные, голодные и редко спавшие в течение полмесяца люди не в силах были уйти.

На рассвете начался настоящий кошмар. В промежутках между штурмовками колонна продолжала упрямо идти. Горели грузовики и опрокинутые повозки, били и дико ржали запутавшиеся в упряжи кони, кричали и стонали по кустам и в кюветах раненые. Колонна таяла и шла. К полудню под командованием молоденького лейтенанта и старшего политрука десятка три бойцов среди них оказался и Ефим из разных батальонов и даже полков сумели-таки занять оборону в опушке светлого молодого соснячка, наспех отрыв в песчаной земле окопчики неполного профиля.

Немцы почему-то не спешили атаковать эту горсточку русских солдат, а долго и методично долбили по леску, по окопам… Затем подползли почти бесшумно, словно подплыли, два легких танка с черно-белыми крестами на башнях и, остановившись метрах в ста перед опушкой, начали медленно переводить стволы своих орудий с одного окопа на другой, и сидящим в окопчиках людям казалось, что сама смерть заглядывает им прямо в душу круглыми, непроницаемо-черными зрачками пушек.

Фашисты развлекались, подавляя волю наших бойцов. Тяжело раненный снарядом, разорвавшимся прямо в окопе, застрелился незнакомый лейтенант. Оставшиеся в живых положили на бруствер бесполезные винтовки: После того как перед строем пленных гитлеровцы расстреляли политрука, всего от Ефимовой команды осталось пятнадцать бойцов при двух сержантах.

Пленников погнали по пыльному проселку, нещадно пиная отстающих прикладами и коваными каблуками сапог. Исподтишка, чтобы не навлечь на себя гнева конвоиров, Ефим долго присматривался к местности и вдруг обмер от горя и ненависти: Это был его родной район… Только второй, более сильный толчок прикладом в спину заставил Ефима сдвинуться с места.

Село, куда пригнали пленных, лежало всего в 30 километрах от деревни Арефьево. Бойцов заперли в бревенчатом сарае и приставили часового. Слышно было, как в разных концах села горланили песни и бесчинствовали пьяные фашистские солдаты, испуганно кудахтали куры, плакали и причитали женщины. А красноармейцы обсудили свое положение и решили бежать.

Пока не утих шум в селе, они быстро, но осторожно, с помощью обломка старой косы, найденной при осмотре сарая, и просто голыми руками прорыли лаз в земляном полу под задней стеной, а следы работы тщательно прикрыли соломой и улеглись на ней, чутко прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Ночью, бесшумно сняв дерн над лазом, выползла на волю первая группа из шести человек, самых крепких и решительных.

Среди них был и Орехов. Трое слева, трое справа, они, словно тени, крадучись в тени стен, обогнули сарай и молча и яростно бросились на часового, внимание которого отвлечено было громкой руганью и мнимой потасовкой, начавшейся между пленными. Фриц не успел и пикнуть, как был придушен сильными руками.

Все семнадцать ушли. Автомат достался одному из сержантов. Решено было двигаться на восток, вслед за фронтом. Прошли стороной деревню Ефима. Очень хотелось ему завернуть домой хоть на минутку, узнать, как там, что, но он подавил в себе это желание, даже никому не обмолвился о.

Понимал боец, что от войны не спрячешься ни на печи, ни под бабьей юбкой. К шоссейным и железным дорогам подползали на животе, терпеливо выжидая удобный момент для незаметного броска через насыпь. Раза два или три их засекали и обстреливали, а после того, как целый день однажды пришлось уходить от погони, остался Орехов всего с одним товарищем по несчастью.

Кончился уже август, начались осенние дожди. И в одну из холодных и мокрых ночей Орехов потерял последнего товарища, не дождавшись его по другую сторону очередной железнодорожной насыпи, преградившей им путь. Простуженный, в разбитых сапогах и в изодранном обмундировании, сильно отощавший на подножном корму и обросший бородой непонятной расцвети, солдат, все-таки не совсем еще отчаявшийся, дотащился наконец до какой-то лесной деревушки, размерами больше похожей на выселки, на территории Ржевского района.

Его приютила одинокая бездетная вдова солдата, не вернувшегося с финской войны. Чтобы выгнать из тела бойца простуду, хозяйка сразу же жарко истопила баньку, и Ефим Егорыч всласть, до-полного изнеможения, пропарил кости. Кажется, я задремал возле пышущей жаром железной печурки: Закутываюсь поплотнее в шинель и снова прислушиваюсь к плавной речи своего заряжающего.

Она доносится словно издалека… Полузабытье мое прервала хорошо знакомая беспокойная трескотня зениток, затем раздалось недалекое тяжкое уханье бомбовых ударов. Все в теплушке насторожились, многие поднялись с мест. Отодвинув вагонную дверь, вслушиваемся и всматриваемся во тьму.

Постепенно большое зарево поднимается высоко над станицей. В огне взрываются вагоны с боеприпасами, раскидывая огромные веера красных искр. Иногда взлетает вверх клубящийся столб пламени над цистерной с горючим. Только к концу дня наш эшелон протащился через Дарницу. Слева темнеют развалины станционного здания, окруженного обгорелыми, изувеченными деревьями. Под ноги смотреть жутко. За такой короткий срок всего убрать было невозможно. При бомбежке и борьбе с огнем погибло много военных и железнодорожников… Мы узнали, что на станции и вблизи нее разбито шестнадцать эшелонов.

При подготовке машины к разгрузке произошло небольшое недоразумение. Забравшись в теплушку, где хранились снятые аккумуляторы, я подтащил два к двери. Выволакиваю наконец оба тяжелых черных ящика на свет и вижу: Не понимая, в чем дело, я вопросительно уставился на товарищей.

Так вот оно что! Кровь бросилась мне в лицо. Особенно стыдно и обидно было оттого, что выразил мнение экипажа не кто иной, как мой первый помощник, очень выдержанный и трудолюбивый Сехин, бывший учитель.

Молча спрыгиваю вниз, один опускаю на снег оба аккумулятора и становлюсь между. Ефим Егорыч негромко одобрительно крякает, а Сехин и Вдовин, пристроившись ко мне слева и справа, берутся за ручки, и мы втроем мелкой рысью, чтобы не оскользнуться, быстро доставляем аккумуляторы к платформе с нашей машиной. Через несколько минут аккумуляторы установлены на место в правой передней части отделения управления и включены в цепь. Отпускаю ребят в теплушку, благодарный им в душе за данный урок, а сам проверяю работу стартера, сигнала, фары, внутреннего освещения, рации и ТПУ, затем хорошенько прогреваю двигатель.

В 18 часов наш эшелон осторожно проследовал по раскачивающемуся и поскрипывающему наплавному мосту через Днепр. На той стороне промелькнули перед нами какие-то бесформенные развалины, подступающие к самой железной дороге. Города мы из-за наступившей темноты так и не увидели.

Может быть, это даже к лучшему: А зла на немца и без того хватает.